Боже, только не заставляй меня просыпаться еще до рассвета. Это вновь тот день, когда мы смотрим в глаза на прощанье. Это вновь то утро, после которого смерть.
2 наркотика: бессонница и любовь. Я торчу.
Снова 7 утра, когда в чужой квартире, потому что только так возможно вместе. Я хочу, чтобы это не кончалось в нашей жизни. Чтобы нам говорили,что все двери открыты, и мы возвращались с тусовок, когда город уже растекается во всех направлениях ручьями недосмотренных снов.
Утренний воздух Манчестера легок в такт нашим настроениям. Я держу за руку самого необыкновенного человека, а у него за спиной большой рюкзак, в кармане 12 рублей и 2 сигареты, в глазах - жизнь. И похуй, что нужно просить кого-то, искать, придумывать, как остаться вместе, чтобы первыми в новом дне увидеть чистые глаза того, кто грел всю ночь.
Я нежная, чувствующая. Я понимала о чем плачу тогда - почему не может не быть препятствий? Почему всей любви что-то должно мешать?
Ну что за глупые вопросы?! Любви всегда ДОЛЖНО что-то мешать, или же она не станет самой настоящей, сильной, верной. И мы такими не станем, если сдадимся.
Но мы не сдадимся.
"Приезжай, как только захочешь. Мы найдемся" - вот так и еще улыбка, влипшая в сетчатку глаза.
Домой. Парками, кругами, вдоль реки, поперек тумана. Теперь я хожу непривычными путями. И больше не слушаю в плеере одно и то же. Не вру никому, не лезу в чужие проблемы. Дышу и тихо иду вперед. Я знаю - где-то между лопаток, там где сердце и крылья соединяются проводком жизни, сидит моя любовь. Покачивается и разрастается до размеров Вселенной. И я плачу. Плачу потому что никогда не чувствовала так остро, так тонко и не знала себя совсем.
Это та самая дурная, бродячая, циничная и жестокая ОстрОта? За что со мной опять так хорошо? Снова вдолг? Сколько можно занимать?
Мне кажется, я причинила уже столько боли людям, что эта дырка в левом легком, снящаяся мне - будет моим наказанием однажды.
Или добро в том, чтобы отдавать себя в чувства?
Если в меня этот Божий дар вложен, значит Он ждет, когда я поделю его между Двумя - мной и тобой поровну. Только нами. Всем остальным - доброта, сострадание, нежность, но не Любовь. Ее только Нам.
Видно пока я Его не сильно разочаровываю, раз ничего не теряю, а только множу.
А если потеряю однажды, надеюсь, у меня получится просто лечь на землю, забиться под фундамент какой-то новостройки и незаметно сдохнуть.
А если к прозе...
Мы, знаешь, я обещаю, тоже уедем вот так, как они. Однажды. Совсем скоро. И скормим Морю свои телефоны. Тогда уже никто и ничто не помешает нашей общей Тишине. Просто верь мне. Я с тобой.
Периодически мне машут рукой любимые одесситы. А сейчас просто кружат чайки. И это прекрасно. Самая-самая даль - море, а то, что ближе 2 площади, по которым гуляют туристы. Именно там мы и аскали на фаляфели.
Ссылка - мое окно. Хорошо ее найти-то было))
Вышло так, что в раз я стала чувствовать. С недавних пор мне кажется, я чувствую, что происходит с теми моими близкими, которые далеко. И будто пропускаю через себя их чувства. Ненамеренно.
Как будто я знаю, как у них/у меня будет дальше. Вижу.
И настолько легче жить с этой обостренной интуицией.
И кажется я стала лучше разбираться в людях. Наконец.
В очередной раз благодарю Вселенную за мои силы в это время. И навык, данный мне на время.
Весна. Нет, не на улице. Весна в сердце, в голове. В нас весна. В каждом жителе этого славного города, в каждом его госте - весна.
Волосы моего друга развеваясь на ветру ткут морские волны, а глаза светятся звездами Давида, и я иду уже по другому городу, другой стране, другой вселенной.
Зимнее море пахнет рыбой. Оно выгнало все ракушки на берег, оставило в себе только медузьи войска. По другому и не скажешь. Море цвета зеленого. И медузьего цвета.
А вечером все ели в огнях, и стнеы, и крыши. Из витрин смотрят Ангелы. А я в это время шагаю по правую руку от главного Ангела. Он смотрит своими глазами - вишнями и улыбается ярче всех огней всех площадей.
И я чувствую любовь к нему. Необъяснимую, необъятную и всеобъемлющую в раз. Любовь как к брату, другу, мужу, отцу, матери, подруги. Любовь человека к человеку. Я боюсь касаться его волос, потому что из них вырвется море, накрывая меня пенными волнами. И поэтому просто смотрю. Дышу свободно.
Слушаю барабан, с тех пор покинувший меня. И да, я не ошибалась - именно этот барабан я узнаю в любом из миров.
Вчера засыпала на чердаке у камина, любуясь луной, подглядывающей в окно чердачной крыши и слушала губную гармошку будущей рок-легенды.
Во мне прорастают сказочные цветы миллиардов несуществующих красок, они распускаются, проходя через каждую клеточку тела. а в груди огромная птица машет крыльями, унося в высь, на самые макушки каштанов и выше-и выше-и выше...
И я дышу. По прежнему дышу здесь свободно. На фразу : "Я знаю, почему Она едет сюда лечиться каждый раз" я могу осознанно сказать "и я знаю". Потому что сама еду сюда лечится,отбеливаться, влюбляться.
И совсем не хочется возвращаться.
Печатая эти строки, чувствую себя писателем начала 20-го века, иммигрировавшем из страны в спокойное и уютное место, но страдающего за своих друзей и сомысленников. Вот и я страдаю за тех, кто сейчас просит меня вернуться. За тех, чьи сердца изранены и выплюнуты. За тех, с кем сейчас вселенная поступает грубо, вытаскивая исколотое нутро на игольчатые стены и пол маленьких комнатушек-камер.
Почему невозможно стать черствее? Почему нельзя остаться там, где хорошо тебе, не думая ни о ком?
Это большое чувство любви к своим родным людям помогает жить и дышать, но так же оно заставляет и страдать вместе с ними. Болеть и плакать. И слезы катятся по щекам, потому что я чувствую их боль.
Вот поэтому завтра я покупаю обратный билет.
В общем меня мало что интересует отныне.
Буду считать, что все проблемы, которые есть, их нет. Потому что я точно знаю одно - 4-го января мое физическое тело наконец-то соединится с энергетическом в том же месте, где они простились, а именно в дверях вокзала "Одесса-Главная".
Надеюсь Она и в этот раз примет меня в свои объятия.
...
Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это -- временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не бер?т --
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!
VII
Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.
VIII
Когда так много позади
всего, в особенности -- горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство --
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
А у Вас есть морщинки в уголках глаз, когда Вы улыбаетесь?
Сколько бы лет не было, если нет этих морщин, значит Вы не жили!
А у нас с ним есть! Но мои - не главное. Главное - его. Когда смотришь на них - сразу смеешься.
Спасибо!!! За каждую морщинку, каждый росток этой морщинки! Спасибо за блестящие от смеха губы! Спасибо за звон в ушах!Спасибо! Спасибо! Спасибо! Спасибо, что ты человек! Спасибо, что я человек, когда ты рядом! Спасибо, что я человек, когда думаю, что скоро буду рядом!
Спасибо!
Не дружу с этими темами. В прошлый раз подпивала абсент и обожгла губу. Сегодня у меня от самбуки ебать какой ожег на руке!!! Больно шо пиздец!!!
Человек, пути с которым пересеклись в Крыму и вылились в добрые приятельские отношения живет в Архангельске. Завтра он едет в Москву, где на денек останавливается у ребят москвичей, которых узнал в Одессе, собственно, как и я их узнала там же, а оттуда отправляется стопом в НиНо. Здесь и начинается самое замечательное. Я нахожу ему вписку во Владимире, где живут мои ивановские друзья. А тем временем, архангельский мальчик едет в НиНо справлять Новый год, как выяснилось к общим друзьям, некоторые из которых живут в Питере, но я с ними познакомилась именно в НиНо, а он, кажется, в Казани.Таким образом получается, что с мальчиком, живущим в Архангельске и видившим меня лишь на протяжении крымской недели у нас куча общих друзей, которые в свою очередь тоже могут быть знакомы между собой и все мы познакомились в спонтанных городах, куда нас однажды загнало любопытство или обстоятельства.
Вот то, о чем говорил Саша - очень интересно наблюдать и чертить в голове линии жизни людей, которые пересекаются в определенный момент, а потом снова расходятся. И вроде каждый идет дальше по своему пути, оставляя всегда возможность пересечь его с кем-то снова и снова и снова и снова...
Мир очень маленький и временами дружелюбный.
В городе, где всегда тепло, бывает время другое еще. Говорили мне, что по осени не цыплят они считают вовсе, а каштаны с небес упавшие в выпростанные ладони.
Говорили, в городе том, как и во всех не бывает солнца целыми временами. Только вода разбивается звонкими брызгами о мостовые. И покровительственно наблюдают за всем те, кто уже умер,но память о коих на каждой площади.
Говаривали, люди ходят сами каплями дождевыми. И разбиться бы им только вдребезги. Снуют в пальтишках черных, да авоськи клетчатые в красных руках волочат. Глаза вниз отправят и думают о своем.
Говорят, по осени там у всех людей жизнь цветком увядает, на нет сворачиваются все тропинки, краской залитые, в воздухе вязнет музыка, только шерсть по домам своего часа ждет, в шкафах от нетерпения возится.
И еще в ноябре в городке том девочка ходит одна. В жизни, как в грязи выпачканная. Осенью до нутра самого забитая, хоть плащики на себе рви, хоть кожу - не уходит боль с нее. И все смотрит в небо она - просит жизни новой у тех Небожителей. Да не дают пока. И никому не дают. Ходит она, будто с камнем на шее привязанным. Да на душе таким же, к земле гнущим. Губы кусает, не причесывается. Надоевшая улицам.
И много таких, говорили, по осени было. Они сами мне и говорили.
***
А потом снег пошел. Сегодня. Пошел через площади, пересекая улочки, заворачивая в каждый уголок. Постоял немного на мосту, заглянул в окна. И прошел весь город насквозь.
И новую жизнь принес. Отмыл людей от осени и девочке той дыхание в сердце вложил.
Точка всегда обозримей в конце прямой.
Веко хватает пространство, как воздух -- жабра.
Изо рта, сказавшего все, кроме "Боже мой",
вырывается с шумом абракадабра.
Вычитанье, начавшееся с юлы
и т. п., подбирается к внешним данным;
паутиной окованные углы
придают сходство комнате с чемоданом.
Дальше ехать некуда. Дальше не
отличить златоуста от златоротца.
И будильник так тикает в тишине,
точно дом через десять минут взорвется.
***
Я проснулся от крика чаек в Дублине.
На рассвете их голоса звучали
как души, которые так загублены,
что не испытывают печали.
Облака шли над морем в четыре яруса,
точно театр навстречу драме,
набирая брайлем постскриптум ярости
и беспомощности в остекленевшей раме.
В мертвом парке маячили изваяния.
И я вздрогнул: я -- дума, вернее -- возле.
Жизнь на три четверти -- узнавание
себя в нечленораздельном вопле
или -- в полной окаменелости.
Я был в городе, где, не сумев родиться,
я еще мог бы, набравшись смелости,
умереть, но не заблудиться.
Крики дублинских чаек! конец грамматики,
примечание звука к попыткам справиться
с воздухом, с примесью чувств праматери,
обнаруживающей измену праотца --
раздирали клювами слух, как занавес,
требуя опустить длинноты,
буквы вообще, и начать монолог свой заново
с чистой бесчеловечной ноты.
(Ноктюрн Бруклинского моста)
Никому не уснуть в этом небе. Никому не уснуть.
Никому.
Что-то выследил лунный народец и кружит
у хижин.
Приползут игуаны и будут глодать бессонных,
а бегущий с разорванным сердцем
на мостовой споткнется
о живого наймана, равнодушного к ропоту звезд.
Никому не уснуть в этом мире. Никому не уснуть.
Никому.
Есть покойник на дальнем погосте, -
он жалуется три года,
что трава не растет на коленях,
а вчера хоронили ребенка, и так он заплакал,
что даже созвали собак заглушить его плач.
Не сновидение жизнь. Бейте же, бейте тревогу!
Мы падаем с лестниц, вгрызаясь во влажную
землю,
или всходим по лезвию снега со свитой мертвых
пионов.
Но нет ни сна, ни забвенья.
Только живое тело. Поцелуй заплетает губы
паутиной кровавых жилок,
и кто мучится болью, будет мучиться вечно,
и кто смерти боится, ее пронесет на плечах.
Будет день,
и кони войдут в кабаки,
и муравьиные орды
хлынут на желтое небо в коровьих глазах.
И еще будет день -
воскреснут засохшие бабочки,
и мы, у немых причалов, сквозь губчатый
дым увидим,
как заблестят наши кольца, и с языка
хлынут розы.
Тревога! Тревога! Тревога!
И того, кто корпит над следами зверей и ливней,
и мальчика, который не знает, что мост
уже создан, и плачет,
и мертвеца, у которого ничего уже не осталось -
лишь голова и ботинок, -
надо всех привести к той стене, где ждут
игуаны и змеи,
где ждет медвежья челюсть
и сухая рука ребенка,
где щетинится в синем ознобе верблюжья шкура.
Никому не уснуть в этом небе. Никому не уснуть.
Никому.
А если кому-то удастся, -
плетьми его, лети мои, плетьми его бейте!
Пусть вырастет лес распахнутых глаз
и горьких горящих ран.
Никому не уснуть в этом мире. Никому не уснуть.
Я сказал -
никому не уснуть.
А если на чьих-то висках загустеет мох, -
откройте все люки, пускай при луне увидит
фальшивый хрусталь, отраву и черепа театров.
Ф. Гарсиа Лорка
Не опускается мгла,
чтобы не смог я прийти
и чтобы ты не смогла.
Все равно я приду -
и пускай скорпионом впивается зной.
Все равно ты придешь, хоть бы
хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.
Не подымается мгла,
чтобы не смог я прийти
и чтобы ты не смогла.
Я приду,
бросив жабам изглоданный мой огнецвет.
Ты придешь
лабиринтами ночи, где выхода нет.
Не опускается мгла,
не подымается мгла,
чтобы я без тебя умирал,
чтобы ты без меня умерла.
Ф. Гарсиа Лорка
Расстояние: 1649 км. Время в пути 22 ч 6 мин. Мое сердце разматывается на эту длину за 0,0000001 секунды. Времени нет, как и расстояний.
вчера узнала про украденные мгновения. украденные мной у жизни. такие, которых она мне не давала, не по заслугам было, и я не просила, а украдкой вытаскивала из ее кармана.
Рисунки деревьев, русалки,желтые кружки, музыкамузыкамузыка, секунды с самыми талантливыми в мире людьми.
Одна такая девочка сейчас сидит на соседнем диване, скромно вздыхает и никто не знает, какие картины у нее в голове. Самое большое богатство - увидеть их, стоящими у стены в маленькой комнатке. Украсть у жизни возможность упасть в пространство между Ее кистью и холстом.
И мгновения в поездах, автобусах, собаках в оболочке людских одежд и сумок до мира, где еще нет снега. И где по утрам глаза не слепит белый свет, как если ты умер и видишь его, пока в реанимации через твои глазницы пропустили провода, а руки дергают разряды тока. И там не выдают по комплекту серых домов на город с бонусом в виде гаражей, так со вкусом подобранных под этот бесцветный цвет.
И столько этих украденных мгновений. Словно то, что дается нам само - и не жизнь вовсе, и лишь забранное у нее без спроса - настоящее.
Мы превратились в предметы, которые от тебя остались. Сидим теперь кругом и плачем, положив голову на узкое плечо.
Мы теперь то, что было тобой.
Девочка, ну что ты серчаешь? Про переезды пугаешься? Не знаешь, где дом.
Да вот же он - за моими плечами! Твой рюкзак-весь твой дом. Все в нем, а то, чего нет и не нужно. Не привязываться к местам, людям и вещам - это от тебя требуется только. Ну и люби еще кого-то, будь доброй и чувствуй пульс. Ты ж знаешь, где случается рай. Рай случается у Екатерины и чуть ниже ступеней Дерибаса. Так что не спеши оказываться в нем, подожди. Помолчи немного. Можешь плакать и кидаться на людей. Делай что чувствуешь, только никогда не забывай, где конечная точка твоих перемещений. Стань однажды качественно к ней готова, снова собери свой дом и отправься в рай.
- А вот этот какой?
- Оранжевый.
- А она?
- Красный.
Два неизвестных зверька сидели на площади и читали вслух книгу. По очереди. Сначала мохнатый зверь, лежа на ступенях и портя глаза читал громко и с выражением, а затем закрывал книгу. Передавал ее второму - пушистому. Тот брал книгу вверх тормашками, выворачивал наизнанку и открывая страницу наугад читал так, чтобы слышали только они двое. Мохнатый зверек в это время закрывал глаза и представлял девочку, самозабвенно играющую на арфе сказочные мелодии. Ее длинные черные волосы сами заплетались в косу, а пальцы не касались струн - в них просто летели волны музыки ветра и моря. Она умело складывала их в бусы и выпускала мелодией сета. Имя ее - Рада.
- А какого мы цвета?
- Мы?... Мы скорее всего цвета нас. Ты видишь людей, которые излучают определенный свет - кто-то зеленый, кто-то серый, кто-то желтый. Я ведь знаю, что ты это видишь. И знаю, какой цвет людей тебе нравится, а какой - нет. А мы - это мы. Такого цвета больше нет.
- А почему?
- Потому что когда я встретил тебя - ты была цвета свободы, а когда ты встретила меня - я был цвета южного лета. Эти цвета перемешиваются до сих пор и я не успеваю точно определять нашей гаммы.
- Дай. Моя очередь читать!
Зверьки затапливали площадь буквами из несуществующей книги.Они никогда не читали известные языки и узнаваемые слова. Не держались за твердую обложку. Все, что им было нужно - воображать, как они передают книгу, хотя на самом деле, все, что они делали - это касались друг друга кончиками пальцев и с каждым касанием изменяли свечение. Они придумывали сами, глава за главой, пока их цвета совсем не смешались в один. Тогда мохнатый и пушистый стали единым. Перемешались друг в друге, превратились в свечение той, кто выпускает из пальцев мелодию света.
Больше они не зверьки, больше они не люди, не насекомые, не птицы и не рыбы. Наконец-то их унес поток, появляющийся только в моменты игры на арфе придуманной ими девочки. Невидимые для тех, кто не научился чувствовать.
Береги! Себя! Беги
от Себя. Ко мне. Будем сидеть - ты на полу, я на табуретке. Ты будешь смотреть на меня, я - в окно. Отверну колени в сторону света. Плечом прислонюсь к алоэ. Буду лечить прыщи и насморк.
Сложишь бумажный самолетик из новогодней открытки и запустишь в другой угол комнаты без углов. Будешь ждать ответного шага. Сидеть, почесывать руки, раскачиваться и твердить: "Говориговориговориговори. Не замолкай. Говори что-нибудь".
Через полмесяца про тебя скажут в университете: "Она сошла с ума". А я продержусь остаток зимы. Дождусь ответа вместо тебя, разверну пустой бумажный лист, снова скомкаю. До утра прошуршу им, наконец слеплю снежок и выкину в форточку. И сам выкинусь. Бумажный снежок сольется с тающим снегом, а я ни с чем не сольюсь. Буду лежать ни жив-ни мертв на бесцветном дорожном полотне, говорить разноцветными словами, подергивать пальцами, выпускать из них фиолетовых жучков. Встану, отряхивать себя не буду, только одежду. Зайду обратно в нашу комнату через крышу. Ты вопросительно глянешь: "?" - " Умереть не получилось". Ты пожмешь плечами и протянешь сигарету: "Это потому что мы теперь вечные".
А потом мы будем обниматься столетиями, сначала грустить, затем привыкнем. А когда Земля скинет и обновит свою кору в третий раз - мы засмеемся и склеим большой самолет из всех новогодних открыток.
Он полетит в небо, доставлять фарфоровых кенгуру и слонов нашим невечным друзьям.
Ты с папой по веcне в лес сходи. Благо близко вам, можно из окна в него ходить. Сразу на ветку еловую ступать. Только не бойся. В лесу разве что ночью страшно - тогда деревья дороги не показывают, и чудища в волосах копашаться.
Я когда такой же как ты была тоже по весне ходила. На лужайку отталую прилегла и глазки закрыла. Снилась улица мощеная, в дымке зеленой от деревьев стояла. По ней звери гуляли. Кто за воронами на базар ходил, кто ершей морских на поводке выгуливал. И бродяга на мостовой сидел - в лохмотьях весь, в ряске болотной. На куртку черную сеть рыбацкая накинута, а в ней карасики дохлые запутались. Мох на лбу голубой заплатками дырки в голове закрывает. Лапник сухой еловый с волосенками перепутан.
Сидит, скрючившись, ручонку тянет и стонет жалобно: "Верни-и-и-те...". Ноги босые прячет, лягушат с ногтей гонит.
А все мимо идут, будто не видят. Только кошка какая подойдет обнюхать сеть рыбацкую или еж морской уколет. А бродяга их мхом да лапником накормить пытается, задобрить хочет.
И чего он там сидит, поскуливает - только Леший знает. Заколдовал мужичка, когда тот в лесу прилег, теперь мужичок скитается, дорогу ищет - найти не может. И сам уже не рад, что в лес ходил, по зверькам стрелял. Вот они теперь мимо бродят, зайцы прыгают - на пятки наступают, лосенок мха подходил со лба пощипать, только не понравился этот мох - горьким оказался. Куропатки иногда на голову сядут, крикнут истошно да улетят.
И у всех точка красная в груди слева. Маленькая, с пулю размером. Из точки этой жизнь выходит у существ обычно.
У бродяжки тоже точка такая теперь есть. На этой улице она у всех. Только он тут никому не нужен и зверьки дороги обратной ему не скажут.
А ты спи в лесочке, не бойся. Леший детишек не трогает. Разве что мхом укроет для тепла да веток еловых под голову кинет, чтоб сны добрые снились.
Ну может посмотрит на тебя немножко, покряхтит да, прихрамывая, восвояси поковыляет.
Navigate: (Previous 20 Entries)