телефон все звонил.
я поднял трубку.
- алло?

- Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! - сказала она.

- спасибо, - сказал я.
- ты больше ничего не хочешь сказать?
- нет.
- чтоб ты говном подавился! - сказала она
и бросила трубку.
любовь, подумал я по пути
в ванную, засыхает еще быстрее
чем сперма.

"После войны у них были такие возможности, как ни у одного другого поколения. Им выпало спасти и усовершенствовать целую цивилизацию, а они с утра до ночи дурака валяют. Вы поймите меня правильно, я всей душой за то, чтобы они веселились. Викторианские взгляды действительно были, пожалуй, слишком строги. При всем уважении к вашему сану, отец Ротшильд, я должен сказать, что в молодые годы немножко распутства- вполне естественно. Но в нынешней молодежи есть что то порочное."

"Людям сейчас недостаточно жить кое как, со дня на день...Они не хотят довольствоваться малым. Мой наставник когда то говаривал: "Если что нибудь вообще стоит делать, так стоит делать это хорошо." Моя церковь проповедует тоже самое уже несколько веков, пусть не этими словами. А нынешняя молодежь подходит к делу с другой стороны, и, как знать, может быть, она и права. Молодые говорят: "Если что нибудь не стоит делать хорошо, так вообще не стоит этого делать." Это сильно затрудняет им жизнь."

"Войны в наши дни начинаются не по тому, что они кому то нужны. Мы все жаждем мира и заполняем газеты конференциями по разоружению и арбитражу, но весь наш мировой порядок сверху донизу неустойчив, и скоро мы все, не переставая кричать о наших мирных устремлениях, опять ринемся навстречу гибели."

"- Да понимаете,- сказал Адам.- я потерял свой взвод.
- Подумаешь взвод...Я вот потерял всю свою дивизию, чтоб ей неладно было.
- Бой кончился , сэр?
- Не знаю. Ни черта не вижу. Еще недавно шел вовсю. Тут где то моя машина поломалась. Шофер пошел искать подмогу и пропал, а я вышел его посмотреть, да вот теперь потерял машину..."

Прислушаемся к самому слову – «вагина». Звучит, в лучшем случае, как название какой-нибудь инфекции или медицинского инструмента. «Скорее, сестра, принесите мне вагину!» «Вагина». «Вагина». Сколько ни повторяй, благозвучнее не становится. Нелепое, лишенное сексуальной окраски, слово. Попробуйте произнести его во время любовной игры – «Солнышко, погладь же скорей мою вагину». У вашего партнера вмиг пропадет желание. 

"Сплетенности, сплетенности", - визжал я теперь в ее ушко. В
нарастающем визге полового акта заставлял я видеть ее и всю человеческую
жизнь, обреченную и хрупкую, как сперма, гаденькую, маразматическую, с.ее
взлетом, сладострастным цеплянием за наслажденьице и падением в ничто. Я
заставлял ее представлять, что пот сладострастия - предсмертный пот и что
истомленный конец полового акта - это и есть символический конец нашей
человеческой жизни, жизни такой же гаденько-родной и обреченной на быструю
гибель, как извержение семени.

Можно разными способами пытаться преодолеть депрессию. Можно слушать органные произведения Баха в церкви Христа Спасителя. Можно с помощью бритвенного лезвия выложить на карманном зеркальце полоску хорошего настроения в виде порошка, а потом вдыхать его через трубочку для коктейля. Можно звать на помощь. Например, по телефону, так, чтобы точно знать, кто именно тебя услышит.
Это европейский путь. Надеяться, что можно, что-то предпринимая, найти выход из трудного положения.
Я выбираю гренландский путь. Он состоит в том, чтобы погрузиться в черное настроение. Положить свое поражение под микроскоп и сосредоточиться на нем.
Когда дело обстоит совсем плохо - как сейчас - я вижу перед собой черный туннель. К нему я и иду. Я снимаю свою дорогую одежду, свое нижнее белье, свой шлем безопасности, оставляю свой датский паспорт и вхожу в темноту.
Я знаю, что пойдет поезд. Обшитый свинцом паровоз, перевозящий стронций-90. Я иду ему навстречу.
Мне это по силам, потому что мне 37 лет. Я знаю, что в глубине туннеля, под колесами, между шпалами есть крошечный просвет.

Март и небо. И руки.
И влажный доверчивый ветер…
Снова музыки
тонкий, печальный и режущий звук…
Снова лик твой
бесплотен, доверчив и светел…
Нет! Нам губ не разнять,
не оттаять сцепившихся рук!

Нет, на наших телах
не порвется бескровная кожа.
В наших душах
давно источилась живая вода.
Нас нельзя до конца воскресить
и нельзя до конца уничтожить.
В этой серой зловещей тоске
мы с тобою срослись навсегда…

Нас с тобой понесет
эта злая горбатая скрипка,
Эти струны, колки,
этот Моцарт в седом парике.
И растянется даль,
как Джоконды хмельная улыбка
И сверкнут наши лица
в разлившейся мутной реке…

Жизнь не имеет смысла. Смысл - это всегда несвобода, смысл - это жесткие рамки, в которые мы загоняем друг друга. Говорим - смысл в деньгах. Говорим - смысл в любви. Говорим - смысл в вере. Но все это - лишь рамки. В жизни нет смысла - и это ее высший смысл и высшая ценность. В жизни нет финала, к которому ты обязан прийти, - и это важнее тысячи придуманных смыслов.

- Совершенство нельзя ведь любить; на совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли?
- Трус тот, кто боится и бежит; а кто боится и не бежит, тот еще не трус.
- Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особых талантов и человек обыкновенный.
- Закон саморазрушения и закон самосохранения одинаково сильны в человечестве!
- …люди и созданы, чтобы друг друга мучить.
- Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе не более как дураками.

Симпатичный молодой человек оказался не идеален — однажды у него не отсох язык назвать своим любимым писателем Толстого.

- Я насчет тебя не обольщался, - сказал он. - Я знал, что ты глупенькая,
легкомысленная, пустая. Но я тебя любил. Я знал, что твои мечты и помыслы
низменны, пошлы. Но я тебя любил. Я знал, что ты - посредственность. Но я тебя
любил. Смешно, как подумаешь, как я старался найти вкус в том, что тебя
забавляло, как старался скрыть от тебя, что сам-то я не пошляк и невежда, не
сплетник, не идиот. Я знал, как тебя отпугивает ум, и всячески пытался внушить
тебе, что я такой же болван, как и другие мужчины, с которыми ты была знакома. Я
знал, что ты пошла за меня только ради удобства. Я так любил тебя, что решил -
пусть так. Насколько я могу судить, те, кто любят без взаимности, обычно считают
себя обиженными. Им ничего не стоит озлобиться, очерстветь. Я не из их числа. Я
никогда не надеялся, что ты меня полюбишь. С чего бы? Я никогда не считал, что
достоин любви. Я благодарил судьбу за то, что мне разрешено любить тебя, замирал
от восторга, когда мне казалось, что ты мною довольна, или когда читал в твоих
глазах проблеск добродушной симпатии. Я старался не докучать тебе моей любовью,
знал, что это обошлось бы мне слишком дорого, подстерегал малейшие признаки
раздражения с твоей стороны. То, что большинство мужей считают своим по праву, я
готов был принимать как милость.

Мне же отношения, построенные на господстве и подчинении, всегда были глубоко противны. Может, потому у меня и не было друзей и подруг. Слишком уж я насмотрелась в лицее да и везде вокруг на то, как под благородным именем дружбы скрываются порабощение, систематическое унижение, дворцовые перевороты, пресмыкательство и даже травля.

Мне дружба представлялась чистой и высокой, такой, как союз Ореста и Пилата, Ахилла и Патрокла, Монтеня и Ла Боэси – «потому что это был он, потому что это был я», – на меньшее я была не согласна. Не нужно мне дружбы, в которой есть хоть намек на соперничество, подлость, зависть, хоть самое маленькое пятнышко.

Слезы навернулись на глазах Натальи. Не всегда благотворны бывают слезы. Отрадны и целебны они, когда, долго накипев в груди, потекут они, наконец, - сперва с усилием, потом все легче, все слаще; немое томление тоски разрешается ими... Но есть слезы холодные, скупо льющиеся слезы: их по капле выдавливает из сердца тяжелым и недвижным бременем налегшее на него горе; они безотрадны и не приносят облегчения. Нужда плачет такими слезами, и тот еще не был несчастлив, кто не проливал их. Наталья узнала их в этот день.

В жизни полно поводов для того, чтобы чувствовать боль, поводов, чтобы не жить, сотни всяких поводов. Когда вы в восемьдесят семь заканчиваете свой путь в кровати, как я, единственная ваша боль о том, сколько же вы чувствовали бессмысленной боли каждый раз, когда позволяли себе не делать чего-то из страха и трусости, когда вы позволяли всевозможным сволочам, занудам и скрягам отговаривать вас. Берегитесь живых покойников - вы понимаете, кого я имею в виду. Людей, которые хотят умереть и утащить с собой остальных.